- Доброго здоровечка, Маркович, - окликнул солидного пожилого мужчину, задумчиво стоящего возле шикарного чёрного автомобиля ЗИМ, дворник Степан.

- Доброе утро, Степан, - затянувшись любимой «Герцеговиной Флор», кивнул тот в ответ, пуская дым из носа и о чём-то размышляя.

- А что это вы машинку свою красавицу во дворе в последнее время ставите? Пыльно тут и мальчишки балуют. Подерут ещё, чего доброго, – полюбопытствовал дворник, облокотившись на метлу и закуривая папиросу, - неужто с гаражом приключилось что или ехать далеко собрались?

Арсений Маркович словно очнувшись ото сна, махнул головой и почесал ладонью слегка небритую щёку: «Запах какой-то странный в машине появился. Вот решил я её пока на воздухе подержать».

- То может крысы в гараже завелись и гадят? – со знанием дела прищурился дворник, - у моего кума завелись как-то в гараже крысы. И стали они по автомобилю у него лазать. Ну, у него не такая конечно-же роскошная машина как ваша, копейка обычная. Зам начальника цеха кум. Но не суть дела. Так вот они как-то через днище, или через колёса залезут внутрь и нассут там. И запах такой кислый, аж на рыгачку тянет, как после стакана бабкиного самогона.

Арсений Маркович сморщился брезгливо, заглянул через боковое стекло внутрь машины, на шикарные бежевые диваны, на приборную панель «под дерево», на богатое сочетание белого с хромом, и отрицательно кивнул: «Нет, Степан, это не крысы. Мертвечиной какой-то смердит».

- О как! – испугано опустил плечи Степан. Шаркнул, откашлялся глухо и махнул рукой, - пойду я, двор мести надо.

Арсений Маркович ничего не ответил, провёл рукой по хромированной эмблеме «ГАЗ» ехидно улыбнувшись кончиками тонких губ: «И как они лихо Молотова списали! Был когда-то ЗИМ и был когда-то целый министр. А сейчас ГАЗ и жалкий старикан на дачке. А как с женой его обошлись, с еврейкой. Пять лет в ссылке. А она дура, такой же сталинисткой и осталась. Иродово племя. И я один из них». Он с опаской оглянулся по сторонам. Ни в слух ли думал? Нет ли кого рядом? Тихо было во дворе. Ранее утро. Только Степан метлой туда-сюда «шурх-шурх». Через полчаса на работу потянутся соседи, а за ними в школу детвора с ранцами за спиной. А ему не спалось уже месяц как. Подскакивал среди ночи от кошмаров и шёл на улицу курить. И эта вонь ещё в салоне, будто сдох кто-то. И даже чистка не помогла. Загасил сигарету и пошлёпал домой. Жена поди уже и завтрак сварганила и кофей сварила. Перед дверью в подъезд задержался, взявшись за ручку. Оглянулся, ещё разок бросить взгляд на любимый автомобиль и обомлел. За рулём кто-то сидел.

- Толя? – испугано спросил то ли себя, то ли утренний туман, до боли в костяшках сжимая дверную ручку.

- То-о-о-оля, То-о-о-оля, - пронеслось эхом по двору, сбивая жёлтые листья с клёнов.

- Толя, ты не балуй, слышишь, - отлип наконец от двери и осторожно ступая, словно двигаясь к дикому зверю, заковылял обратно к машине, не чувствуя земли под ногами. Перед глазами всё плыло. Каменные ступени с потрескавшимися поручнями. Дом, напротив, и качающиеся деревья. Всё как в мутной воде рябило. Обошёл автомобиль спереди, скользя рукой по гладкому холодном капоту и не отрывая взгляд от призрака. Вынул платок из кармана пиджака, протёр лобовое стекло, собирая капли тумана. Нет. Не померещилось. На водительском сидении, вцепившись костлявыми руками в руль, сидел высокий худощавый мужчина с причёской на пробор и мутным взглядом. Взялся за ручку двери и резко дёрнул. Никого внутри. Дохнуло только сырой землей в нос. Держась рукой за сердце, ещё раз посмотрел в лобовое стекло, затем в боковое водительское. Никого. Молча, не оглядываясь, побрёл домой.

- Что ты бледный такой, Сеня? - расставляя чашки на покрытый льняной скатертью стол растерянно спросила жена, - с сердцем плохо?

- Толя Мозговой привиделся, - сдавленно прохрипел Арсений Маркович, присаживаясь на стул, - накапай корвалолу, Лида.

Высокая статная женщина с абсолютно ровной спиной, в такие-то годы, и красивыми холодными светло-серыми глазами, сжимая зубы, медленно прошла к аптечке. Молча вынула флакон, накапала в стакан с водой.

- Не виноват ты Арсений, - протянула мужу лекарство, - да и столько-то лет прошло.

- Не виноват? – вытирая губы рукавом и вновь хватаясь за сердце, рявкнул Арсений Маркович, - да я донос на него написал тогда! Что он был один из организаторов бунта. Что прятался за партийной корочкой, а сам антисоветской деятельностью занимался.

- Но это же ведь неправда, Сеня, - с ужасом закрыла рот руками жена, присаживаясь на край стула, - Толя не был антисоветчиком.

- Зато шашни были! – сердито зыркнул из-под лба на жену.

- Какие шашни, Сеня? Толя ухаживал за мной ещё задолго до того, как ты приехал в Новочеркасск. И у нас с ним ничего не было. Я ж тебя одного люблю, Сеня. Неужели из-за ревности ты так поступил?

- Из-за ревности, или ещё из-за чего… Неважно, - махнул рукой, - дела мои потом хорошо в гору пошли.

Отпустило сердце, и он выпрямился: «Первым секретарём райкома назначили. Начало, так сказать, светлого пути.  Налей кофею. И … что ты там приготовила на завтрак давай».

Лидия дрожащими руками налила из кофейника дымящийся кофе. Молча поставила на стол бутерброды, хрустальную розетку с вишнёвым вареньем и пастилу на мельхиоровой тарелочке. Женщина она была сильная и привыкшая к строгости. Жена коммуниста, первого секретаря горкома, как никак. Но эта новость и её повергла в ужас. Были у неё подозрения, что кто-то оклеветал тогда в 62-м Анатолия. Но что бы это был её муж?! Какой позор. Столько лет прошло с тех пор. Она сквозь туман в глазах смотрела на своего супруга, жующего бутерброд с сервелатом и в памяти всплывали трагические события в Новочеркасске.  Забастовка рабочих, приезд Микояна и Шелепина, танки на мосту через реку Тузлов, стрельба возле горкома и госбанка, и аресты. И арест Толи Мозгового.

После корвалола, кофе и сервелата Арсению стало лучше. Он стал собираться на работу и крикнул жене, стоящей у окна: «На такси сегодня поеду. Позвони Грыгорычу, пусть подъедет через десять минут». И пошёл в детскую поцеловать внучку перед уходом.

В субботу собирались на дачу.

- Лида, а где Света? Мы ж выезжаем через десять минут, - заглянул в залу Арсений Маркович, застёгивая плащ.

- Они с Артёмом позже приедут на дачу. На день рождения к друзьям поехали, - складывая сумку ответила жена.

- Деда, я с тобой, - выскочила в коридор звонкая как колокольчик внучка и запрыгнула к деду на руки.

- Ах, ты моя принцесса, - щекоча усами розовые щёчки, Арсений кружил в воздухе внучку, - нужны они нам эти Светки и Тёмки?! Поедем без них. Правда, Олеська?

Посадил внучку на шею и пошёл к машине. Дожди ещё не зарядили, а в воздухе пахло свежестью. Настоящей осенью, золотой с багрянцем. Арсений Маркович был в приподнятом настроении и, широко ступая с внучкой на шее, декламировал стихи:

Есть в осени первоначальной

Короткая, но дивная пора —

Весь день стоит как бы хрустальный,

И лучезарны вечера…

Забросил сумку в багажник, а внучку на заднее сидение. Собрался закурить, пошарил в карманах и с досадой махнул рукой: «Эх, сигареты забыл на трюмо!» Поспешил вернуться в квартиру. И возникла у него тревога неожиданно, когда рылся он в кармане пиджака, висящего на вешалке. Не было сигарет ни на трюмо, ни в пиджаке. Сигарет не было, а беспокойство, не известно откуда возникшее было.

- Лидочка, - ласково обратился он к супруге, - ты не видела мои сигареты?

- Три пачки, Сеня… целых три пачки ты сунул в сумку сегодня утром, - ткнула пальцем жена в раздувшуюся от вещей сумку, - три пачки на два дня. Ты совсем не беспокоишься о своём здоровье.

— Вот и славненько, - успокоился Арсений Маркович, - идём скорей. Олеська там сама в машине осталась.

Вернувшись в машину и усевшись за руль, Арсений Маркович сперва побледнел, а затем чуть не свалился в припадке от, казалось бы, невинного вопроса, который бросила ему с заднего сидения внучка: «Деда, а эти дяди тоже с нами на дачу поедут?»

- Какие дяди, внученька? - обернувшись назад сдавленно прохрипел Арсений.

- Те, которые были здесь со мной рядом, когда ты за сигаретами пошёл, - простодушно выдала внучка, размахивая ручонками вокруг себя, - один вот тут сидел, второй вот тут.

Арсения Марковича словно ведром воды окатили и в холодный карцер сунули. Он стал весь мокрый и задрожал, выбивая чечётку зубами. Он чувствовал присутствие призраков в машине. Не видел их, но пятой точкой, из которой чуть не вывалился «кирпичик», когда Олеся спросила про дядь, он их чувствовал. И этот запах. Вонь трупная. Лидия осторожно положила ему руку на запястье: «Что-то случилось? Ты весь белый, Сеня». Арсений весь дрожал, не способный и слова вымолвить.

- Сенечка, Олеся ребёнок, - попыталась успокоить его жена, поглаживая по руке, - а дети склонны фантазировать и выдумывать.

- Так ведь, Лесечка? - повернулась она к внучке, строго посмотрев на неё, - ты же всё выдумала?

Та в ответ просто пожала своими маленькими плечиками и отвернулась к окну, надувши губки: «Вечно ты, бабушка, мне не веришь».  Арсений Маркович не успокоился, но взял себя в руки. Как никак старый коммунист, а призраков каких-то испугался. Он завёл автомобиль и плавно поехал прочь со двора. На трассе набрал скорость и почувствовал себя уверенней.

- Кто же второй? – думал он, глядя вдаль, - первый – это Толя. Нет сомнений. Но кто второй?

Он знал, что внучка ничего не придумала. Он и сам видел одного из них. И этот запах. Неужели Лидия не слышит этот ужасный запах? А может это только я его чувствую? И кто же второй? И что они хотят? С этим мыслями миновали Райгородок, станцию «Брусино» и свернули в направлении Славяногорска. Как вдруг неожиданно включился радиоприемник в машине. То ли зацепил он нечаянно рукой его, когда полез к прикуривателю. «То ли … то ли кто его знает что. Что за чертовщина творится?» - подумал Арсений, жуя фильтр, потухшей сигареты. Радио Маяк транслировал «Концерт по письмам». Из динамиков полилось мёдом в уши Арсения: «Будь со мно-о-о-ой!  Будь со мной всегда-а-а-а! Нежностью глаа-а-а-аз, нежностью ру-у-ук». Голос Муслима Магомаева всегда благотворно действовал на нервы Арсения Марковича. Он обожал Магомаева и имел дома несколько его пластинок. Неаполитанские песни, Песни Арно Бабаджаняна, С любовью к женщине. И конечно же его любимая «Прекрасная как молодость страна» с Тамарой Синявской. Заслушался. Мелькали за окном сосны, берёзовые рощи и ворота пионерских лагерей. Чирикали птички. Расслабился. Как вдруг зашипел радиоприёмник, теряя волну.

- Ну что же это такое! - Арсений Маркович в сердцах принялся крутить ручку в поисках радиостанции.

К сожалению, радиостанция нашлась. Откуда-то из бездны вырвался разъярённый рык Высоцкого:

Перед атакой водку — вот мура!

Своё отпили мы ещё в гражданку.

Поэтому мы не кричим «ура» —

Со смертью мы играемся в молчанку.

У штрафников один закон, один конец —

Коли-руби фашистского бродягу,

И если не поймаешь в грудь свинец —

Медаль на грудь поймаешь за отвагу

…

Это были «Штрафные батальоны» Высоцкого.

И накатили на Арсения воспоминания волнами. Как молодым лейтенантом красавцем стал он командиром отряда в 42-м. Вот только отряд этот был заградительный.

Следом за этой песней полилась из динамиков следующая «Я не люблю». На строчке «Я не люблю, когда стреляют в спину, Я также против выстрелов в упор» выплыл из памяти тот тщедушней интеллигентик Остап из политзаключённых. И его худенькое тельце, круглые очочки, и хрупкий череп, треснувший от удара рукояткой пистолета. И здоровяк Никодим, взорвавшийся на мине, когда они гнали его пулемётной очередью. И попик Серафим без рясы, но с огромным железным крестом на груди, смотревший ему прямиком в душу. Кто был тот второй призрак в машине, которого увидела внучка? Да кто угодно! Их было сотни. Сотни погибших от его руки. И хотелось бы Арсению Марковичу прекратить это, выключить радиоприёмник. Да и кто это осмелился транслировать концерт Высоцкого с такими крамольными песнями? Но сил не было дотянуться до хромированной ручки. Да и не вышло бы прекратить этот концерт. Потому что лилась музыка не из радиоприёмника, а из воспоминаний Арсения. А память не выключишь. Она всегда напомнит тебе о тех моментах, которые хотелось бы забыть навсегда. Так и доехали «на автопилоте» до дачи в сосновом бору.

В понедельник, вернувшись с дачи, Арсений Маркович на работу не пошёл. Взял больничный. Болело сердце, или душа. Лежать в кровати не моглось и не хотелось, волнами накатывали воспоминания, обрывки кошмарных снов и духота. Хоть и были настежь открыты окна и прохладный осенний воздух гулял комнатами. Давило что-то в груди, задыхался.

- На воздух выйду, - бросил жене, набрасывая плащ на пижаму. И не обувшись, в домашних тапках вышел он во двор. Вокруг было тихо, словно замерло всё. Как на кладбище. Присел на лавку, закурив и бросая косые взгляды на любимый автомобиль, в салоне которого туманной дымкой плавали всё те же «старые друзья».

- Врёшь, не возьмёшь, - злобно проскрипел зубами, швырнул бычок в листву у бордюра, и танком двинулся на поблёскивающий чернильной эмалью ЗИМ. Решительно открыл водительскую дверь, сел за руль, крутанул ключ зажигания. За спиной раздался тихий колючий смех. С рёвом вылетел со двора, свернул на Марата, затем на Орджоникидзе и понёсся прочь из города. Долго кружил узкими дорогами Славянска. Для чего-то дважды свернул к горисполкому, к кинотеатру «Октябрь» и выехал к солёным озерам.

- Что, командир, неужто забыл меня? – донеслось из-за спины и пробежало холодом по позвоночнику. В зеркале заднего вида мелькнуло оскалившееся лицо в шапке-ушанке, с выколотым глазом и шрамом через весь лоб, - столько лет прошло. Неужели забыл своего фронтового товарища?

- Мы товарищами с тобой не были, Трофим Грызлов, - огрызнулся Арсений Маркович. 

- О как! И фамилию мою помнишь! – многозначительно кивнул призрак, - как тащил я тебя раненого под пулями, то товарищем я тебе был. А потом от оно как приключилось.

- Ты штрафником был. Поэтому и сгинул ты так быстро, - рявкнул Арсений.

- Неееет, Арсений, не потому, - покачал головой Трофим, - а потому что ты со своими шакалами погнал нас тогда безоружных на позиции фрицев, на верную гибель. Мы мусор для тебя были, пыль, не люди. Кровь из носу тебе нужны были успехи, чтоб поскорей доложить наверх. И зачем я тогда тебя спас? Ума не приложу.

Кровь прилила Арсению Марковичу в голову. Он трясся всем телом, вцепившись в руль, и боясь посмотреть в зеркало. И стыдно ему было и не стыдно одновременно. Огрубела его душа после стольких предательств и преступлений. И ради чего всё? Как мечтал он вырваться наверх. Как хотел стать важным влиятельным человеком. Первый секретарь горкома партии! Чтоб уважали. Чтоб видели все, какая у него шикарная машина от партии в награду получена.  Миновали Богородичное и выехали на улицу Курортную. Свернули на Кирова. Тянуло почему-то именно сюда. К монастырю. На мосту мотор заглох.

- А меня, Сеня, ты точно вспомнил позавчера, когда на дачу ехал, – открывая дверь и садясь рядом с водителем, дружелюбно кивнул Арсению монах в рясе с железным крестом на груди.

- Вспомнил, Серафим, - тяжело вздохнул Арсений Маркович и положил голову на руль.

— Вот погляди, Арсений, какая аллегория интересная вырисовывается здесь на мосту, - он повёл худой полупрозрачной рукой слева - направо, - под нами река Северский Донец. Это словно река жизни твоей, Арсений Маркович. Справа - Святогорский монастырь с меловыми отвесными стенами и пещерами.  А слева, вон там на горе – глыба! Памятник Сергееву Фёдору Андреевичу. Более известному, как «товарищ Артём». Горячо вами любимому большевику и людоеду. И красиво то как! Всё в золоте утопает. Как усыпано всё осенней листвой. Залюбуешься.

Арсений Маркович молчал, глотая воздух ртом, словно рыба, выброшенная из воды на берег. Перед глазами плыло. Белые стены монастыря, жёлтый ковёр осенней листвы, и возвышающийся на холме товарищ Артём в величественной позе.

- И кажется, что есть у тебя, Арсений Маркович, выбор как в сказке. Налево пойдёшь, партбилет найдёшь, направо пойдешь – душу спасёшь, - с юморком продолжил монах Серафим, - да только справа, Арсений, нет монастыря больше. Разрушили вы его. Санаторий там теперь. Дом отдыха.

В воздухе повисла могильная тишина.

— Вот и отдыхай теперь, Арсений Маркович, - зазвенели колокольным звоном в ушах последние слова монаха.