Забросив за спину холщовый мешок, в одной руке трубка, в другой посошок, дедуля махнул в неглубокой овраг. Пригнулся, как будто бы рядом был враг. Но вроде бы тихо, лишь мошки зудят, летит на побывку крылатый отряд. Приветливым жестом пушистых бровей лесник подал знак, зазывая гостей:

«Пока совсем не село солнце, а лишь накренилось к закату

Рванём в лесок как марафонцы, круги мотая по квадрату»».

Мы в этой жизни как солдаты. Лишь кувырок через овраг, а за оврагом, сделав шаг, Гарсель вдруг замер и затих, любуясь делом рук своих. Лежала дивная поляна, ковром укрыта - толстым мхом. В лесу глухом не потеряться б в сумерках, дорожек паутинка хранит не долго след ботинка.

«Не отставайте парни, и медлить не к лицу! Не плохо перейти бы вам с шага на рысцу», - слова принадлежали дедуле-удальцу.

И парни были тут как тут. Не повредив и тонкий прут, ни сапогом, ни рваным кедом, вмиг оказались рядом с дедом.

Как городок в миниатюре лежала тихая поляна. Ни капли гнили и бурьяна. Здесь поработал кто-то рьяно! Похож лужок на сад камней. Камней всего четыре группы - вершины ровного квадрата. Фигура очень гармонична, проста, и не замысловата. На юге, правда, тесновато. Высотки – улики в рядок, и к ним направлен пчёл поток. Авоськи полные пыльцы несут трудяги-молодцы. Гудит ватага работяг среди деревьев и коряг. Рабочий выстроен район, здесь свой закон и свой жаргон, но лишь отъявленные гады из мёда варят самогон.

А у трухлявого пенька, как две ворчливые старушки две черепашки спор ведут, и тем друг дружке чешут ушки. Спор, скажем, в целом ни о чём, а лишь поток воспоминаний и сердобольных воздыханий, как их подружка черепашка в те золотые времена, в юнца смазливую мордашку, была по уши влюблена. Как был он глуп и как прекрасен, и замуж взять её согласен. Красив, горяч, небезопасен! И как ужасен был конец, когда их милая подружка с юнцом шагнула под венец. На нём был чёрный панцирь-фрак, невеста в белом, как голубка, никто из прибывших зевак не ждал коварного поступка. Но этот мерзкий ловелас, боясь расстаться со свободой, вдруг крикнув «Маменька! Атас!» нырнул с моста в студёну воду. Мораль проста, позор, скандал, конец со свадьбой эпизоду.

Чтоб не попасть в потоки хроник двух местных сплетниц черепах два мотылька, и жук-дальтоник в потёртых рыжих башмаках сторонкой огибали пень. За ними грустный жук-олень, ступал совсем не твёрдым шагом. Ни вором был, ни чёрным магом. За что ж проказница-судьба сыграла с ним такую шутку? На лоб кустистые рога влепила словно незабудку.

А вот и бравая бригада весёлых рыжих муравьёв. Шагает строем как с парада две сотни крепких бугаёв. Забыв про голод, сон и лень, кто корнишон, а кто женьшень на спинах тащит к пирамиде. Всё без утайки, в лучшем виде, несётся в дружную семью. Легко на свете муравью!

Летят к журчащему ручью стрекозы, мухи, комары. Они несметные дары несут зелёной важной жабе. Она, засев в своём генштабе, глаза прищурив, мирно бдит. Не пролетит проклятый гнус! Мотай комар себе на ус. С таможней, парни, шутки плохи, не даром сгинули все блохи.  

Пугливо ящерка шмыгнула, ни до чего ей дела нет. С утра, забыв надеть корсет, изящно спинку изогнула, и понеслась встречать рассвет.

- Всё это лирика, профессор! – Ченсано младший обронил, - театр нас повеселил, но в чём же смысл и резон? Неужто этот весь газон был создан здесь для красоты, все эти камни и мосты, пруты, покрытые вьюнками. Невольно тут заговоришь замысловатыми стихами. Поэт бы это всё воспел, но нас растили пастухами и, рано утром с петухами нам возвращаться к прозе дел.

Невольно рифма улетела, и жук-навозник улетел.

Лесник молчал, слегка нахмурил брови. Стояла такая тишина, что отчётливо было слышно жужжание насекомых и шелест листьев. Кажется, парень ляпнул что-то невпопад, поэтому стоял, склонив голову и ковыряя ботинком землю. Но он напрасно смутился, старика очень трудно было обидеть. Дедуля хитро улыбнулся и в своей традиционной манере поведал:

«Конечно это неспроста! Жуки и жабы, пчёл поток.

В круговороте превращений и мухи важен хоботок.

Всё это, парни, кладовая целебных трав и минералов,

Необходимых для здоровья и партизан, и генералов.

Примочки, мази, порошки, микстуры, свечи, капли в нос,

Ведь с каждым может приключиться, простите, даже и понос.

И чем вы будете лечиться, когда в аптечке пустота?

А так набор укомплектован от валидола до бинта».

Внимание Чепчиля привлекла длинная вереница покачивающихся панцирей-спиралей. По проторенной во мху дорожке двигалась колонна усталых улиток. Размеренно кивая головками «и-у, и-у», они шествовали с вечерней прогулки к небольшому, тихо журчащему ручью на ночлег.

- Позвольте спросить, дедушка Гарсель, а эти брюхоногие для чего нужны? – прищурив левый глаз, с умыслом спросил ЧеПе.

Дедушка ответил просто и не замысловато:

«О! Это знатные гонцы!

Хоть дождь идёт, хоть гололёд

Стрелой летят во все концы.

Кому известие, как мёд

Несут в коробке леденцы.

А для кого - наоборот

В конверте на сердце рубцы».

- Так вот откуда эти посланцы! - осенило парня, – ну дедуля, ну кудесник! Откуда же он всё знает?

Но спрашивать не стал, постеснялся. Да и если надо, старик сам всё расскажет, а чего знать не следует, всё равно не узнаешь.

- Удивительная красота! - не мог отвести взгляд от зелёной поляны, Ченсано старший, - как всё гармонично устроено. И какой порядок! Впечатляет!

Все парни утвердительно покивали, соглашаясь с товарищем: «Удивительно!»

Довольный произведённым на ребят впечатлением, лесник зашагал дальше по тропинке, с левой стороны, огибающей поляну. Оглянулся, махнул рукой, приглашая следовать за ним: «Ну что ж, продолжим променад, а то уж скоро ночь настанет. И ряд невидимых преград пред нами частоколом встанет».

Сумерки в лесу удивительное время. Глаз постепенно привыкает к наползающей темноте, пытаясь серым силуэтам давать дневные имена. «Вот куст», – думает глаз. А «куст» ехидной убегает. Коряга вдруг возьмет и поползет, над нею мотылёк порхает. Проснулись на закате светляки, пора украсить тёмные полянки. И так не от боязни, а больше от тоски, вдруг спросит сердце: «А нет ли рядышком подлянки?»

«И не опасно вот так запросто гулять по ночному лесу? – полюбопытствовал Чепелло, вслушиваясь в доносящиеся из чащи странные звуки. – Днем, и то ни с того ни с сего шишкой в лоб заработал, а тут темень такая». Тревожно. Вдруг захотелось поговорить, а может и песню затянуть какую-нибудь весёленькую.

Как всегда, просто и убедительно дедушка Гарсель успокоил: «Нет, не опасно». Тропинка змейкой пошла вниз. Пришлось идти коротенькими шажками, слегка притормаживая. В отличие от парней, которые иногда спотыкались о камни, цеплялись ногами за корни деревьев и норовили расквасить себе носы, дедушка шагал уверенно как по проспекту. Эту тропинку он знал очень хорошо, да, наверное, и не только эту.  Вышли на зелёную равнину, плотно утыканную древними развалинами. Поваленные столбы, каменные глыбы и разрушенные стены - всё покрыто толстым мхом и густо обвито лианами. Совсем рядом текла река. Слышался всплеск волн и веяло прохладой.

- Вот мы, ребятки, и пришли, - дедушка ткнул посох в мягкую землю, снял с пояса флягу и предложил друзьям отхлебнуть немного, - не может быть для че земли родней, чем колыбель далёких предков. Держись всегда своих корней и будешь сильным, умным, метким.

- Да, местечко что надо! – потёр ладони Чепчиль, - что скажите, парни?

- Таинственно, - произнёс Ченсано старший, вытирая губы и передавая флягу Чепелло.

Пилот сделал большой глоток и отдал ёмкость младшему музыканту. Тот с удовольствием промочил горло и прошептал: «Загадочно!» С благодарностью вернул сосуд хозяину. Что было налито в походную флягу не известно, но сразу стало спокойней и веселей. Приятный на вкус, в меру тягучий и сладкий напиток заструился по венам, напитал спинной мозг, влился в головной и напряжение как рукой сняло. Дедуля, располагаясь на прогретых за день камнях, жестом предложил друзьям присесть: «Но прежде, чем стоянку здесь разбить, построить лагерь, к тренировкам приступить, не плохо бы преданье изучить».

 

 

Легенда о чепрачном тапире в двух честях.

 

Честь первая

 

Давным-давно, в те времена, когда и че ещё не пахло

Бродила по лесу луна, устала и к утру зачахла.

Взмыл в небо грозный чеподактиль и зашагали кубозавры,

Зевнуло солнце на рассвете, забарабанило в литавры.

Проснулся древний кубомир, чтоб разрешить извечный спор

Кто всех могучей, здоровей, и у кого сильнее жор.

Раздор меж севером и югом веками длился: «Кто глава?»

Для разрешения вопроса собралась наконец братва.

Очерчен круг, ревут трибуны, все ждут отчаянных бойцов.

Давно за ними уже послан отряд из нескольких гонцов.

Два великана, два титана сразятся в эпохальной битве.

Сродни быть может испытанье - пройти босым по острой бритве.

Но битва эта не проста, ни драка между босяками,

Ни встреча наверху моста для столкновения рогами.

Ни кулаками здесь махать бойцам на ринге предстоит,

А доказать кому ж достался неутолимый аппетит.

И вот повеяло прохладой, жди значит с севера гостей.

Такие гости как приедут, не соберёшь потом костей.

А с юга дунул суховей - гроза пустынь, предвестник бури.

Ненастье вместе с ним приходит! Беги, дружище, что есть дури.

Дрожит земля, сгустились тучи, деревья вековые гнутся.

Настало время двум обжорам перед сраженьем облизнуться.  

Столы накрыты, дышит паром и ждёт соперников арена:

На белой скатерти пампушки и сом с приправою из хрена,

Блины, солянка, заливное и фаршированные гуси,

Бобы, картофель, рис пилау, к ним - пирожочки «от бабуси»,

Грибы, омлеты и котлеты, салаты, караси в сметане,

Форшмак, вареники, жульен и просто пицца в пармезане,

Пельмени, плов, люля-кебаб, бризоль, оладьи, буженина.

Мозги дурманит аромат и чеснока, и ванилина.

Такая сочная картина - всего вовек не перечесть.

Неужто бравым объедалам всё это разом надо съесть?!

Пора б уже к столу присесть. Труби горнист начало боя!

И на арену вышли двое. Два исполина! Два героя!

Во фраке странного покроя вальяжный северный пингвин,

А с юга – слон, сердитый малый, пустыни грозный властелин.

В крови вскипел адреналин и началась лихая схватка.

Обжорства мощная взрывчатка, всё уничтожить без остатка

Грозит могучий аппетит. Исчезли рис и куропатка,

Но на столе ещё дымит свиньи копчёная лопатка,

Барашек цел и заливное, ещё не подали жаркое

И раздаётся над толпою: «Несите блюдо овощное!»

В разгаре бой, уж скоро полдень глядишь внезапно и наступит,

На равных держаться борцы, никто и крошки не уступит.

Кряхтят, хрустят, жуют, пыхтят, но поддаваться не хотят.

Ушёл в пучину снеди ряд и кости в стороны летят.

Пора бы чем-то и запить, скорей подать обжорам квас!

Чтобы два горла промочить уйдёт весь годовой запас.

Исчезли тонны две колбас, и с рыбой улетел баркас,

И фаршированный бекас. А не подать ли ананас?!

Остался полдень позади, пора к десерту приступать,

Но до сих пор никто из двух и не подумал уступать.

Неужто в бездне круглых брюх ещё осталась пустота?!

О! Сколько могут поглотить два необъятных живота!

Уж на подходе темнота, набор столовый опустел,

На кухне охладел вертел. Всему же должен быть предел!

Но схватку не остановить и в ход пошёл соседний луг,

Кому-то ж первым надо быть и стало пищей всё вокруг

И тут такое началось! Непредсказуемый процесс

Без остановки понеслось, был выпит пруд и съеден лес

Сожрали всё! Излишний вес не страшен для таких телес.

Но стоп! Ведь должен быть финал, пора бы подвести итог!

Внезапно каждый осознал - сейчас наступит эпилог.

И слон пингвина поглотил, ну и пингвин не промах был

Слона за хобот ухватил и с аппетитом проглотил.

Вмиг воцарилась тишина. Окончен пир и замер мир.

Родился новый зверь – тапир!

Что за диковинное тело?  По форме вроде бы пингвин,

Но семенит на четырёх и хобот мерою с аршин.

На первый взгляд не пустобрёх, печален, тих и не сердит,

Упитан, есть мясистый зад - весьма солидный габарит.

Не помня, что произошло, да и не важно, вроде сыт,

Уютно, в животе тепло, и впору б обустроить быт,

Пошарил, словно следопыт, нашёл комфортное жильё,

Ночлег соломою покрыт, и погрузился в забытьё.

 

Честь вторая

 

Тем временем луна проснулась, в ручье спросонья сполоснулась,

Глаза протёрла, оглянулась и изумившись, встрепенулась.

Вот это новость! Всё вверх дном. Что за ужасный бурелом?!

Земля ходила ходуном, как будто кто-то прокатил в округе мощным валуном!

Ещё вчера был буйный лес, лужайки, звонкие ручьи, а рядом горный монолит.

Неужто грохнулся с небес сюда бугай-метеорит или взорвался динамит?

Но кто-то рядом всё же есть и так неистово храпит. Посмотрим кто под дубом спит.

Луна от неба отцепилась, тихонько на землю спустилась, глядит – какой-то зверь лежит.

Ни бегемот, ни кашалот, ни птица странная - пингвин, ни слон – пустыни властелин.

Да что же это за кретин? Что повалил повсюду лес, измял всё словно пластилин.

Планета позу приняла, в бока упёрла что смогла, так гордо повела бедром

И с тем тапиру говорит: «А ну вставай скорей злодей! Ты учинил такой погром?»

Тапир в испуге подскочил, нелепо коситься кругом: «Какой такой разгром-погром?

Я просто мимо проходил, ну может что-то зацепил, но никому ж не навредил».

Ты мне тут мульку не трави! Как только глазки приоткрыл и сходу «дурака включил»!

Не вешай на уши лапшу, не то возьму и укушу, а в наказание за то, что ты такое натворил,

К тому же храпом оглушил, ещё и за нос поводил, мол ни бузил, послушным был

Я выношу такой вердикт: «Теперь ты ночью будешь бдеть! А чтоб без дела не сидеть

За снами пристально глядеть, глаза разинув, предстоит. Конечно надо попотеть,

Чтоб ничего не пропустить. В засаде тихо притаись, как мышь сиди - не шевелись

И появления дождись прихода снов, что на разбой глубокой ночью собрались.

Заметишь, что крадётся сон, проверь вначале: «не шпион и не припрятал ли патрон?»,  

И если что заметишь вдруг, тогда скорей, мой милый друг, гони его из лесу вон

К себе в тринадцатый район. За ратный труд, ночной дозор получишь полный пансион.

Теперь откланяюсь, пардон, за мною прибыл фаэтон. До встречи, мон ами, гарсон!

Не зацепив лохматых крон, и всем ветрам наперекор луна махнула за бугор.

Тапир, конечно, загрустил, поник и хобот опустил: «Несправедливый приговор.

Несла луна полнейший вздор: «храпел, бузил, всё поломал». Кому я, собственно, мешал?»

Ещё чуть-чуть побормотал, вздохнул тапир, сходил в сортир и в неизвестность зашагал.

Но не ступив и двух шагов, лёг на бочок и задремал, тоской сражённый наповал.

Вдали заголосил петух…

С тех пор и бродит по лесам как будто тень печальный дух.

Чепрачный нацепив кожух, выходит он на этот холм и гонит прочь плохие сны.

Хотя и нет ни в чём вины, как меч висит на волоске суровый приговор луны.

 

Под сухой убаюкивающий треск сверчков-трещоток уснули дневные певцы света – маленькие птички чеу-чеу, ведь на рассвете им первым встречать ласковое кубальмское солнышко. А уж потом вслед за их переливчатыми трелями закукарекает петух, в стойлах замашут хвостами-метёлками пятнистые коровы, всплеснёт в предрассветной дымке упитанный карась и сладко зевнёт в своей колыбельке розовощёкий малыш. Но это будет на рассвете, а сейчас древние развалины всё сильней погружались в сумерки, окрашиваясь красно-оранжевым колером. Неподалёку заухал филин, над темными вершинами деревьев мелькнула летучая мышь. У реки затянули своё тоскливо-докучливое «ква-ква» жабы-певуньи. Сочное повествование разогрело воображение слушателей, они стали походить на зрителей в театре, притихших и ожидающих, когда поползёт вверх тяжелая бархатная портьера и начнётся представление. И затаившиеся зрители, и освещаемая таинственным светом сцена-стена - всё было готово к появлению загадочного актёра, и он не заставил себя ждать. Помахивая коротким хоботом, слегка покачиваясь и пританцовывая, по стене пополз гигантский силуэт-призрак. 

- Ой, мамочки, - выдохнул Ченсано младший, - если он до сих пор не наелся, то нам конец!

- Тщ-щ-щ, - шикнул на него старший брат, - притаимся, вдруг не заметит.

Парни сильней прижались к земле, пытаясь стать ниже травы и слиться с землёй.

На мгновение неведомый фантом замер, как бы принюхиваясь толстеньким хоботком: «А ну-ка, кто здесь притаился в кустиках, не съедобный ли?» Напряжение росло. Ещё секунда и зрители сломя ноги рванули бы кто куда, но внезапно за их спинами раздался звонкий «Чих!».

Первым оглянулся Чепчиль и повалился наземь, от смеха хватаясь за живот. За ним как по команде крутанули головами остальные бойцы и замерли с широко раскрытыми глазами. Только старый лесник, лукаво улыбаясь, сделал вид будто ничего не заметил и, задрав кверху брови, что-то тихонько бормотал.

- Ну дедуля, ну сказочник! – продолжал перекатываться с боку на бок Чепчиль, - вот разыграл, так разыграл. Да это же обычный тапир!

- Не такой уж и обычный, как может показаться на первый взгляд, мой дорогой друг, - дедушка Гарсель стал копошиться в походном вещмешке, что-то разыскивая. Наконец нащупал и вынул огромное красное яблоко. Протянул его ЧеПе и многозначительно произнёс:

- Не сразу вот так угадаешь

Кого на пути повстречаешь.

Отныне – ты всадник ночной,

А это - твой конь вороной.

Чепчиль взял яблоко, а дедуля махнул рукой в направлении тапира: «Поди, поди угости животинку». Всё же, испытывая некоторую робость, мало ли что за существа водятся в этом лесу, может и тапир этот не такой уж и обычный, парень засеменил к хозяину мистической тени. Тропинка вела к небольшой возвышенности, на которой скромно стоял зверёк, слабо освещаемый лучами уходящего за горизонт кубосолнышка. Чепчиль не торопясь шёл к чепрачному тапиру, а тот терпеливо ждал, когда же его угостят сладким яблочком. Дождался. Забравшись наконец на холм и подойдя к животному, парень скромно протянул ему угощение, буркнув: «Приятного аппетита». В ответ раздалось благодарное: «Хрум, хрум, хрум». Полакомившись, тапир кивнул головой, как бы приглашая нового друга прокатиться: «Залазь, мол, не стесняйся, сейчас погоняем по окрестностям».

- Рад представиться, Чепрачо, - учтиво отрекомендовался тапир.

- Чепчиль, - изумлённо произнёс в ответ парень, - ты умеешь говорить?

- Не в том смысле как у вас че принято, то есть издавая звуки, - пояснил зверёк, - но ты же меня понимаешь, и я тебя тоже, а это главное. Не так ли?

- Несомненно, – согласился ЧеПе, - ну что, рванём?

- Держись покрепче, - посоветовал тапир, - и договоримся сразу, никаких пришпориваний и похлёстываний, я и без того прекрасно понимаю, что от меня требуется. Договорились?

- Договорились, – согласился всадник.

Переваливаясь с ножки на ножку и слегка подпрыгивая, «чудо-конь» пустился в путь, унося с собой нового друга. Он двигался мягко и почти бесшумно. Ночная жизнь требовала осторожности и сноровки. Никакого лихачества! Никого не удивишь безрассудным удальством, а шею запросто свернуть можно. Не сразу Чепчиль приноровился к роли наездника столь необычного скакуна, к тому же без упряжи и седла сложно было удержаться на спине тапира. Но постепенно освоившись и уже не соскальзывая то влево, то вправо, он полностью мог насладиться ночной ездой. Прохладный ветерок теребил непослушные кудри, торчащие из-под берета, а под копытами тапира тихо шелестела зелёная травка. «Конь» и его всадник, разрезая темноту, летели в неизвестность.