Каждое утро монотонно менялись цифры над входом. Фарш больше не заходил. Видимо было много дел или много ел. Арестанты сдружились. Братья Ченсано вечерами устраивали импровизированные концерты. Поначалу охранник приходил «усмирять хулиганов», а после и сам, сидя под дверью камеры, с удовольствием слушал выступление музыкантов. Ведь ему тоже было тоскливо и одиноко в этой угрюмой башне. Так как инструментов в камере, конечно же, не было, изобретательные братья играли, на чем только можно себе вообразить. А иногда, даже и «не на чём», ведь голос – лучший инструмент. Рассказывали курьезные истории из своей жизни, Ченсано в основном о гастролях, а Чепчиль о студенческих чудачествах и больничных казусах. Незаметно пролетели дни. На цифре «три» оптимизм начал постепенно таять, а на «двойке» окончательно вытек в сливную трубу. Общаться стали редко и сдержанно, прекратились концерты. Начали одолевать мрачные мысли и ностальгические воспоминания. В башне воцарилась гробовая тишина.

- Завтра «1», а послезавтра «0», - давило прессом сознание неизбежности того, что должно свершиться, - и выхода нет! И ничего больше нет, даже этой унылой серой камеры. Какими родными и дорогими могут показаться в такие моменты те вещи, которые в другое время вызывают отвращение и тоску. Грязный пол, тяжёлая обшарпанная дверь, гадкий сортир, маленькое окошко с поржавевшей решёткой. А за ним – небо! Голубое ясное небо! Расправить бы крылья, вспорхнуть и вылететь в окошко.

Ченсано старший, неподвижно сидевший напротив входа, устало смотрел на железную заклёпку на двери. В воспоминаниях плыли пушистые облака над вершинами родных чебанских гор. Деревенька чебанов, из которой подростками в поисках счастья сбежали братья-музыканты, манила горной утренней прохладой, журчанием речушек и птичьими трелями. «Ребятки! А ну скорей мыть руки и обедать!» - это же мама! Такая молодая и красивая! Ставит на стол огромную кастрюлю с парующей ухой. Удачно порыбачили на рассвете. Ух, только бы не пустить слезу, слюнки уже потекли. Смотрите, смотрите в воздухе коршун! – младшенький братишка машет вверх рукой, прячется под дерево. А птица растёт, растёт и спускается всё ниже и ниже, покрывая своей тенью накрахмаленную скатерть, маму, крышу дома, двор, деревья, горы и всю Кубальму. Всё почернело и испарилось. Парень съёжился, потёр ладони, бросил взгляд на своего брата. Тот, укутавшись в пончо, натянул сомбреро, полностью закрыв лицо. Хотелось спрятаться глубоко-глубоко, далеко-далеко и ничего не видеть. Одеть сомбреро-невидимку. Я никого не вижу, и меня никто не видит. Глупое ребячество. Завтра придут и всё, крышка!

Чепчиль, как малыш, свернувшись клубочком, ковырял пальцем стену. На него тоже накатило и понесло. Воспоминания мелькали, как спицы бешено крутящегося колеса, ударяя бликами по глазам. «Отблеск!» – с велосипеда упал, мама мажет антисептиком локоть. «Отблеск!» – школьная спартакиада, дыхание сбивается от стометровки, мы победили! «Отблеск!» – попробовали первую сигару, Чепелло где-то раздобыл. Долго кашляли, смеялись и взрослели. «Отблеск!» – бокс и «финиш» под глазом. До свадьбы заживёт! «Отблеск!» –  поступил в «медик»! Можно расслабиться. «Отблеск!» – Ива, бабочки, светляки. Что будет с Ивой? Что со старичками? Как гадко! Ничего не могу сделать. Все мы важные и великие! Все мы важные и великие? Мудрая философия «о значении и смысле» заканчивается, сдувается как дырявый шарик и улетает, когда приближаешься к последней черте. Смиренно и уныло топаешь вперёд, как бычок на убой. Топи-топи-топи-топ, ждёт мясник и землекоп. Что я хорошего сделал за свою жизнь? Только мечтал кому-то помочь, стать лучше, спасти кого-то. Ничего хорошего не помню, но ведь что-то же было. Вот и хорошо, что забыл. Плохие поступки только не забыл, а ещё говорят, что всё плохое забывается. Неправда. Всё бы по-другому сделать, но былое не вернёшь. Эх, хоть на минутку бы возвратиться в свой уютный старый домик. Нет его больше! Стал карточным домик и сложился в ровную колоду червово-трефовых бумажек. Как рад гнуz-шулер потасовать эту колоду. Теперь моя! Краплёная! Вот они клоуны с цирковых афиш.

Стемнело. ЧеПе лёг на спину, забросив за голову руки. Всё тело чесалось от укусов голодных москитов. С зудящими кровососами влетели в камеру сумерки. Заплясали на стенах тени порхающих мотыльков. Наблюдая за ними и почёсывая места укусов, Чепчиль начал меланхолично раскачиваться на волнах сна, мыслил: «Скоро и этот день закончится, а с ним и ещё что-то уплывёт и не вернётся. Уплыл же мячик, нечаянно брошенный в реку. Где он сейчас? Столько лет прошло с тех пор.  И кораблик из сосновой коры, пущенный в дождевой ручеёк, тоже уплыл. И бумажный змей уплыл. Порвалась нить, и улетел, ныряя «фиу-фиу-фиу», высоко в небо. Так и не нашли его. И дядюшка Черпак, лихой парусный моряк, уплыл и не вернулся к своей семье. Ждут ли его до сих пор? Странно, если река жизни течёт всегда вперёд, то есть в будущее, а никак не в прошлое, то, как же всё уплывает вперёд? Получается, что я двигаюсь вперёд задом наперёд, поэтому и не вижу будущего. Твёрдо решив повернуться лицом к будущему, и взглянуть, наконец, судьбе в лицо, Чепчиль помахал на прощание уплывающим в прошлое: мячику, кораблику, воздушному змею, белому паруснику. В ответ кто-то вдали помахал. Померещилось? Да нет. Налегая на вёсла, что–то настойчиво двигалось к ЧеПе. Торопилось, суетилось, приближалось. «Шлёп-шлёп» - отчётливей слышались удары вёсел по воде. Вот это номер! Запыхавшееся и обливающееся потом улитко, выпучив глаза продекламировало:

 Ну что, ты долго здесь валятся

намерен, увалень - балда?

В дыру такую мне добраться

Поверь, составило труда.

 

Ну да уж ладно – не беда!

Нельзя здесь больше оставаться.

Ведь справедливого суда

Смешно и глупо дожидаться.

 

Совсем не сложно догадаться

Зачем я прибыло сюда

Посылку передать - подтяжки

И зычно пробасить: «Айда!»

 

Течёт неведомо куда

Чтоб океанами рождаться

Из невесомости вода

И мне пора уж испаряться

 

Ушли давно все поезда…